Осенняя дымка пахнет гарью. В эту пору года всегда так. Примерно с конца августа и до самой весны. Черт знает, что оно происходит из года в год. Все говорят – пожары, но пожары прекращаются к концу осени, а страшная гарь нет. Ею пропитывается всё вокруг, её приносишь в дом на волосах и одежде, хотя на улице рано или поздно перестаёшь улавливать. Нос притупляется, привыкает ко всему. Как и человек – привыкает. Люди живут повсюду, во всяких разных, порой даже убогих местах, а тут у меня вокруг красота, подумаешь дымка. Можно идти и идти, и никогда не дойти до горизонта, а вокруг всё так же будет красиво золотиться природа.

В получасе ходьбы от моего дома размещается ферма мистера Беггинса. Когда-то он держал бесчисленно много голов скота. Коровы ходили пастись, разбредаясь по полю, будто цветные статуэтки, а после обеда можно было напроситься на стакан молока. Свежего и тёплого. Мистер Беггинс представляет собой огромного черного мужчину, руки у него точно лопаты, но сердце доброе. Помню, как он нёс вёдра, наполненные молоком, и в те моменты казался невозможно сильным. Его жена пекла коржики, посыпанные сахаром и корицей. И честно, ничего лучше я не ел за всю свою жизнь – свежее молоко и такие же свежие коржики.

Дымка. Я люблю её на самом-то деле. Она расползается туманом между деревьев, устилает поля, на которых цветастым узором когда-то паслись коровы мистера Беггинса, создаёт завершённость картине. С этой дымкой кажется, что осень длится вечно. Целую долгую красивую вечность. Когда я умру, я обязательно хочу вернуться, остаться в этом месте на всю обещанную мне вечность. Хочу дышать запахом жженых листьев и первого настоящего холодка. Хочу смотреть на то, как из дымоходов то и дело поднимаются белые клубни, напоминая о том, что скоро закончится сезон урожая, а там и зима. Рыжие тыквы обретут оскал, отгоняя притворным страхом страх настоящий. Люди украсят свои дома, станут печь осенние пироги. Ожидание праздника всегда лучше, чем день, в который он наступает. Вся магия кроется в ожидании, в преддверии чуда или магии, в настроении, которое создаёшь себе сам, за которое хватаешься, потому что ощущаешь себя по-настоящему живым только тогда, когда чего-то ждёшь.

В городе, где я живу, время не движется. Старые дома и улицы, кафешка на углу, где не меняется персонал – всё остается таким, каким было десять или двадцать лет назад, только люди стареют. Лицо их усеивается магистралями морщин, голос теряет звонкость, а глаза озорство и прыть. Будто цветы, которых срезали, унесли домой. Им осталось так мало времени, но они всё еще жадно пьют воду из вазы, в которую их поставили. Какое-то время выглядят таким же, как и были, всё столько же свежи, красивы, но со временем бутон тускнеет, а листья теряют упругость. Они закрываются, опускают свои цветочные лица без способности радоваться солнцу. Цветы знают, что они скоро умрут, как и люди знают. У нас с ними больше похожего, нежели может показаться на первый взгляд.

Пожарная машина, крича и воя, проносится по разбитой асфальтированной дороге. Гордые борцы с огнём мчаться вершить дела супергероев, пусть о них и не пишут в комиксах Марвел.
- Интересно, куда это она? – я усаживаюсь на мягкую траву около своего друга. Подтягиваю колени к худой груди. В животе пусто с самого утра, но голод еще не ощущается. Молодость наполняет больше, чем думается, чем вспоминается об этом. Может быть, потому все старые люди толстеют? Нет больше тех эмоций, тех чувств, той новизны, которая лишала голода. Только и остаётся, что заедать пустоты, упущенные возможности, разочарования всякого рода.
- Торф, наверное, снова горит, - сам себе отвечаю на возникший вопрос, - А мы сегодня куда?
Солнце над нами затянуто той самой дымкой, которая пахнет гарью, рассеивает свои лучи оранжевым, практически неестественным светом. Странное ощущение того, что время затерялось. То ли совсем недавно наступил рассвет, то ли закат подкрадывается из-за спины, уговаривая возвращаться домой, потому что станет темно и сыро.

Этот день начинается с проблем.

Сначала, дома не оказалось его любимых сигарет — только те душные, дорогие табачные отрыжки Роберта, которые Акира терпеть не мог. Он собирается тогда выйти в галерею и замечает на одном из лучших пиджаков пятно от масляной краски. Раздражение накатывает волной, мягкой, обволакивающей, такой ласковой, что он его почти не замечает. Оно выражается в мелочах: в более резком движении пальцев, когда он забирает кофе у улыбающейся бариста; в четком хлопке двери машины; в нежелании торговаться — он сказал ровно столько нулей, сколько ему нужно, и ни одним меньше.

Он выигрывает торги без интереса и крепкого рукопожатия, лишь слегка сдавив чужие пальцы и тут же показательно вытирая свои влажной салфеткой. После этого он уходит, оставив всю бумажную работу на помощника и вдруг понимает, что день едва ли перевалил полдень.

Этот день продолжается проблемами.

Когда машина вдруг стоит так странно накренившись и он понимает, что одна из шин не выдержала и лопнула. Или ей помогли? В попытках выяснить, что не так с его ласточкой, смертью храбрых погибают прекрасные светлые брюки. Он едет тогда домой на такси и думает, а не уснуть ли ему — но в итоге просто меняет одежду и стоит минут десять на пороге, листая диалоги, выбирая ту, с кем он проведет остаток дня. Находится она далеко не сразу, ведь даже среди отборных спутниц сегодня настроение не ложиться ни на одну. Эта слишком шумная; та — слишком юна; а та просто... слишком. В итоге он опускает смартфон в карман и просто выходит в город, гуляя пешком, забредая в кофейни и знакомые бары, шатаясь так праздно до тех пор, пока на город не опускаются сумерки.

Сумерки это его время, и на первый взгляд они не предвещают ничего плохого. Вкусный ужин, приятная компания, флирт, плавно перетекающий во что-то невероятно неприличное, а затем — в звонкую пощечину и чувство собственной неудовлетворенности.

Пощечина, конечно же, была не ему.

Он выходит тогда через кухню, потому что идти через зал хочется меньше всего, оказываясь не на центральной, яркой улице, а где-то на задворках города. Он щелкает зажигалкой и размышляет о том, какой Город был разный.
Вот тут проезжают дорогие машины, воркуют женщины в прекрасной одежде, работают мужчины с серьезными лицами. Но стоит перейти через зал ресторана и выйти с другой стороны — тебя встречают вечные лужи неизвестного происхождения, невнятные мужчины, падшие женщины. Он старается не дышать слишком глубоко, вышагивая вдоль злачных улочек в нужную ему сторону.

Они сталкиваются где-то между караоке "От души душевно в душу" и кабарэ "Ноги в крапиве". Он отвлекается всего на секунду — чтобы обойти особо зловонный сверток_чего_то, и вот в плечо врезается и буркает извинения и стремительно уходит дальше какой-то тип. Акира смотрит на руку, ожидаемо не находит на ней своих часов, хлопает по карману — бумажника тоже нет. Фейри считает до пяти, давая воришке фору и припускает за ним следом.

Блуждают они через районы достаточно долго — примерно до того места, где ему, наконец, надоедает играть в кошки-мышки. Росток колючей травы вгрызается в чужую ногу, и он настигает свою жертву, отбирая часы и бумажники — были чьи-то, а станут его. Журит воришку, сплетая его травой в подобие неприятной статуи, глушит его визги ладонью — тише, воришка-кун.

Ты сам виноват в своей неудаче.

— Уберите его отсюда!

— Пришелец!

— Бросили нас и теперь хотят лишить нас последних шансов выжить!

— Разорвать его — и дело с концом!

— Довольно!

Шум и едва не начавшуюся драку останавливает белокурая эльфийка — она раздвигает сгрудившуюся вокруг Каэля толпу, проходит сквозь них подобно человеческому пророку, приказавшему разойтись морю, и останавливается перед Каэлем. Ростом она не уступает ему, но взгляд бледно-голубых настолько властный, что даже уступай она ему в росте, она могла бы смотреть сверху вниз.

— Мы продолжим. Выведите его отсюда, он никуда не денется от наказания. Кандомир разберётся с ним.

— Стоит ли доверять…

— Кандомир наш брат, — обрывает эльфийка, коротко и резко отмахнувшись рукой, затянутой в синюю шёлковую перчатку. — Каковы бы ни были наши разногласия, он тоже заботится о Соллеме.

Толпа увлекает Каэля прочь из храма. Кто-то наносит несколько не фатальных, но болезненных ударов, чтобы подавить всякую жажду сопротивляться.

---

Хаос пришёл сюда ещё прежде, чем ему в самом деле удалось проникнуть в Соллем. Если кто-то и пострадал к настоящему моменту, то разве что его дозорные и те немногие фанатики Фирвенд, которых она отправляла ему на помощь, чтобы затем неустанно рассказывать об этом в своих проповедях. Раздражало то, что от них в самом деле был какой-то толк, и не выйдет сказать, что они больше вредили, чем помогали. Но Хаос уже здесь, на этих улицах, как бы они ни держали стены.

Почтовый дракончик пикирует на него откуда-то с крыш и обвивает подставленную руку, прежде чем установить связь и передать мыслеречью знакомый резкий голос:

«Чужак попал в храм и едва не прервал ритуал. Разберись как он попал сюда».

Кандомир морщится и подбрасывает дракончика, отправляя его вверх, на поиски чужака. Фирвенд ведёт себя так, как будто в Соллеме она полноправная хозяйка и защитница, и все должны подчиняться любому её слову. И она знает, что он сделает именно так, как она сказала, она очень хорошо умеет взвешивать и подбирать слова, знает, когда может позволить себе приказ: пришелец, который смог попасть в осаждённый Соллем, нужен ему не меньше, чем ей — возможно, ему он нужен даже больше, потому что он просто хочет, чтобы осада закончилась чем раньше, тем лучше: они не могут до бесконечности полагаться на магически ускоренную вегетацию. То, что они выращивают сейчас, уже невозможно есть.

Они стоят на пороге голодной смерти.

— Нарил.

— Рэш Кандомир?

— Возьми двоих, тех, кому доверяешь. Нам нужно без шума найти человека, который попал в Соллем. Фирвенд выбросила его за стены храма.

— Сделаем, — Нарил перебрасывает через плечо винтовку и спрыгивает со стены.

С почтовым дракончиком и Нарил его присутствие требовалось только в качестве руководителя, который принимает финальные решения, поэтому Кандомир не торопится: пока Нарил и её двойка уходят вглубь города, он обходит стену.

---

— Не трогайте ее... — как заведенная повторяет Принс, хватая за руку ближайшего эльфа и он даже наклоняется к ней, как будто соглашаясь ее, наконец, выслушать. — Ее нужно понять, ей нужно помочь...

— Ты даже не знаешь, что это такое! — Эльф легким движением сбрасывает ее руку, снимает шлем и балаклаву. — Да и мы тоже... Вы две! Если Фирвенд прислала вас сюда, значит, это не просто так. Что это? Откуда оно здесь взялось?

Эльфийки пытаются сбежать под шумок, но одна из них получает прикладом в лицо от расторопного рейнджера. Вскрикнув, она падает на землю под прицелом автомата.

— Ну?! Быстро, пока я не швырнул тебя следом за твоей сестрой!

— Мы не знаем! Анандль нашёл это и держал для... — она осекается.

— Для Фирвенд?

Становится ясно, что эльфийка скорее предпочтёт получить очередь в грудь или снова пообщаться с существом, чем ответить.

— Не все решается силой, где-то нужна ласка. Ваш город оказался в этой жопе, когда это существо оказалось заперто, — она не знала это точно. Лишь предполагала из всех услышанных обрывков. — Что же будет, если вы его убьете?

— Что будет, если мы его не убьём? Сколько нас останется? Хотя Фирвенд будет рада, не так ли? — он снова смотрит на эльфиек. — Больше тел для тех, кто готов выжить любой ценой. Вы обе! — он тычет дулом автомата в обеих эльфиек. — Живо вперёд! Вы будете держать щит, чтобы оно не выбралось отсюда. Услышали меня? Не удержите — оно сожрёт вас первыми. Попытаетесь сбежать — я лично вас пристрелю, и мы посмотрим, что окажется быстрее

Эльфийки выставляют щит, окружая им повреждённое дерево, рейнджеры стоят с оружием наизготовку, и спустя минуту или две после того, как они все выбрались наружу, следом всё-таки выбирается существо. Оно сразу чувствует магию и пытается попробовать щит на прочность — тот не поддаётся. Тогда существо наносит ещё один удар — и вот тогда-то щит начинает подрагивать и мерцать.

— Держать щит! — Кандомир, как и обещал, держит эльфиек под прицелом.

Существо принимается атаковать щит уже не на пробу, а всерьёз, целенаправленно — от каждого удара щит дрожит и прогибается, но продолжает тускло светиться, хотя и быстро истощает обеих эльфиек: у одной из них уже подрагивают ноги (и это только то, что видно со спины). Когда появляется Фирвенд, более слабая эльфийская колдунья уже почти готова упасть. Фирвенд делает быстрый жест — и щит явно крепнет, получив новое вливание магии.

— Это твоих рук дело, — Кандомира аж трясёт от ярости. — Твоя... — он осекается, вспомнив, что они не одни.

— Как он выбрался?

— Это не так важно. У нас есть шарада от Хаоса — от твоего бога, полагаю. Повтори ей, человек.

Когда Каэль повторяет, Фирвенд какое-то время молчит — только выставляет в сторону щита руку в голубой перчатке, потому что удары становятся всё более яростными, и рано или поздно щит рухнет. Одна из эльфиек падает на землю, потеряв сознание, и становится видно её окровавленное из-за лопнувших капилляров лицо.

— Даже твой бог говорит тебе отступиться, — нажимает Кандомир. — Или твоя жажда власти настолько велика, что ты не позволишь этому городу прожить ещё день, если он не будет твоим?

— Откуда мне знать, что это мой бог? — резко отвечает Фирвенд. — Люди врут каждый день.

Привычка Лена немного округлять глаза для выражения той или иной эмоции придает ему каждый раз чуть диковатый вид — диковато-злой, диковато-удивленный, диковато-веселый, диковато-испуганный. Последнее мгновенно дублируется в голове аналогичным, наполненным бесконечным ужасом взглядом — когда осознание, что я наделала, накатывает первый раз, у меня случается истерика.
Не такую, какую обычно показывают в кино, где тушь растекается под глазами героини, а она сама драматично раскачивается на месте, обхватив себя руками.

Начнем с того, что мое лицо имеет дурацкое свойство отекать до сходства с рыбой-каплей, когда я плачу, и любой попорченный макияж, скорее, способ это хоть как-то скрыть. Красные полосы от ногтей, раздирающих кожу
(не исключено, что это был неосознанный порыв выцарапать себе самой глаза)
тоже не придают эстетики.
Как и раздирающий горло бесцельный крик.
Как и визжащие требования не трогать меня, не прикасаться, отпусти меня уже тупая ты мразь я ненавижу тебя — короче, полагаю, такое себе зрелище.

Срыв списывается на последствие шока — в это безоговорочно верят все, в том числе Лен, потому что с ним к тому моменту я научилась разбираться сразу.
На счет себя идея приходит, когда сознание под лошадиной дозой вколотого успокоительного избавляется от эмоций как концепции — но еще не успевает провалиться в сон.

Я просто решаю, что не хочу больше думать об этом.
Никогда.
Вообще.

Паттерны реакций в ответ на стресс никуда не деваются: чувство вины уже впивается в меня клыками, напоминая причину, почему я предпочитаю существовать в не своей полноценной форме. Улыбка получается сейчас натянуто-нервной — Лен весьма любезно напоминает еще один пункт списка поступков, которыми я испортила вообще все.

— Ну, с какого-то раза должно же было нормально получиться, — неуместный смешок сопровождается попыткой сцепить пальцы между собой, потому что мне срочно нужно куда-то деть руки.
Думаю, поздно извиняться, что первый блин в виде его сознания вышел комом.
Но если ему станет легче, мне нетрудно.

— Брось, Лен, ты заметил-то только по стечению обстоятельств.

Это не претензия, если что.
Они закончились еще пару лет назад, когда я окончательно поняла, что единственная их польза — без толку колебать воздух.

— Не обошлось без неточностей, но они не критичные, — так что волноваться не о чем.

Я не жду, что меня похвалят за такой изящный выход из ситуации, хотя какая-то необучаемая и безнадежная часть меня замирает в ожидании.

Твой гербарий просто замечательный, Дори.
Ты выиграла конкурс эссе, Дори.
Ты делаешь успехи в теннисе, Дори.
Ты сделала себе прекрасную лоботомию, Дори.

Ты такая молодец.

Слепленный Мордредом из говна и палок глины голем на заре своей жизни был чем-то маленьким и бесформенным, так сказать экспериментальным. Ну, знаете, как маленькие девочки впервые берут лоскуток и нитки, шьют себе игрушку, а потом любят ее сильнее, чем любую другую? И потом, когда вырастают, когда игрушка станет уже изрядно потрепана временем, юные рукодельницы шьют уже точно такую же, но из более крепких тканей, с какой-то осознанной техникой, прилагая усилия и долю креатива. А еще позже единицы из этих девушек станут настолько хороши в этом деле, что начнут создавать игрушки для детей, откроют свои маленькие и большие магазинчики на пути к абсолютному мастерству. Так и с созданием голема у чародея: сначала это просто кусок глины в виде маленького человечка, потом Мордред придает ему более стройный вид и наделяет подобием лица, практикуясь заодно и в лепке. Еще лет через пятьсот он прокачивает магией свое творение настолько, что голема в ночи не отличить от человека: и кожа у него теплая и мягкая, и какие-то простейшие выражения на валлийском он знает, и даже дыхание имитирует. Только в глазах холод и равнодушие — не способны големы к эмоциям и чувствам. Внутри они пусты, а живут идеей одной: служить своему господину и сделать все, что тот прикажет.
У Мордреда было множество причин создать себе голема, которого они у шутку назвал Экскалибуром (сократив потом имя до Калибурна, а ласково так вообще Кэлом кличет). Сначала это был магический интерес: после упокоения легендарных родственников и разлома Круглого Стола, Мордред стал развивать в себе дар, доставшийся от матушки. Сейчас же колдун готов признать, что держит Кэла подле себя из-за бездонного одиночества. Только этот кусок глины, за тысячелетия обретший вполне себе человеческое тело, держит разум старого колдуна на плаву.
Ну и функциональности голему не занимать: он и как телохранитель неплох (обучен разному у многих мастеров), и как убийца безупречен, и в целом своим телом умеет пользоваться если вы понимаете о чем я. Слушать умеет долго и внимательно, если нужно — станет тем, на кого можно выпустить злость. Можно сказать, он магический андроид нового поколения, и по закону жанра, когда-то должны произойти значительные изменения в его бездушном поведении. В конце концов, он создан магией, многие века питаем своеобразной, но все же любовью, повидал за свою жизнь много и все увиденное впиталось в его неживую плоть.
В его груди точно не появилось сердца да и «душа» — всего лишь слово, которому придают большое значение, но голем определенно стал чем-то большим, чем куском глины.

Змей Уроборос давится своим хвостом, а Мордред — людским обществом. Снова. Жизнь циклична, он давно это понял и принял все ее условия. У него, в конце концов, неиссякаемый запас времени, чтоб вот так просто запереться в своем замке на отрезанном морем острове, прогнав всю прислугу, на несколько лет. Одиночество и затворничество приводят его в норму, отрезвляют, дают право и возможность соскучиться по людям, пока в их семьях одно поколение сменяется другим. Пять лет, десять, двадцать — у Мордреда совсем иное ощущение времени. И он настолько небрежно относится к нему, что даже не знает, какой год и сколь долго он уже провел в уединении, питаясь одной рыбой да жесткой морской птицей. Только собаки оставались подле, чтоб согреть зимой да послушать сказки, которые старый колдун сочинял со скуки. Единственный их недостаток — они быстро умирали.

Ласка — английский Мастиф, которую единственным и последним своим щенком принесла Миледи, умерла от старости несколько дней назад. Мордред не продлевал ее жизнь чарами, но сделал так, чтоб сука не мучалась. Он помнил, как она помещалась в его ладони, когда только появилась на свет, а теперь вот пришлось взвалить тушу на плечи, чтоб отнести к стене и бросить в море. Значит, прошло уже лет пятнадцать с тех самых пор. Никого дольше не осталось. Одиночество звенело в ушах, а у внешних ворот, у самой кроки воды тухло мясо, которое по уговору приносили из ближайшей деревушки на корм зверью.

Он не хотел еще выбираться из своего уединения, но желание видеть хоть какую-то жизнь в этом месте с каждым днем становилось все больше. Поэтому он призвал того, кого отпустил многие годы назад. Не то чтобы Калибурн был живее крыс в этом замке, но с ним было куда приятнее проводить время. Он был таким, каким его желал Мордред — не больше и не меньше. Созданный для того, чтоб удовлетворять своего хозяина во всем, что тот мог задумать.

С его возвращением стало если не веселее, то разнообразнее. Мордреду пришлось привыкать к тему, что кто-то может ответить ему по-человечески. Пришлось вести диалог, если так можно назвать несколько фраз, брошенных друг другу за целый день. В этом Кэл был лучше собаки, но греть постели не мог: кожа его пусть и была как настоящая, тело оставалось температуры помещения. Это можно было бы попробовать доработать, но, может быть, позже, когда Мордред окончательно привыкнет к его присутствию. Это случится ровно тогда, когда того захочет колдун. И продлится столько, сколько потребуется ему. Сам Калибурн уйти не посмеет — его самым главным призванием является исполнение воли своего создателя.

Достаточно было захотеть его присутствия в Сент-Майклс-Маунт, и через несколько недель голем постучал в огромные ворота. И сейчас Мордреду нужно только мысленно попросить о том, чтоб его творение оказалось рядом, и того потянет из любого уголка замка в зал с камином. Но колдун решает прогуляться по своим темным сырым владениям. В идеале — он бы подышал свежим морским воздухом, но дождь давно начался и не собирается останавливаться до следующей ночь — Мордред это просто чувствует.

Зато голему ни дождь, не снег помехами не является. Мордред замечает его снаружи, и медленно идет навстречу, но замирает в дверях: ему совсем не хочется промокнуть, чтоб потом часами греться у огня. Греться и не согреваться.

— Ты вымок. — Одежда на Калибурне насквозь мокрая, вода течет с нее на каменную лестницу маленькими ручейками. Мордред хмурится. — Идет дождь, очень холодно —  ты должен дрожать. Тебе не комфортно, поэтому нужно переодеться и согреться. — Сам Мордред кутается в оленью шкуру, уже мечтает о камине и чем-то крепком в старомодном кубке. Хорошо, что Кэл вернулся и справился с заданием сходить в город и купить то, о чем его создатель действительно успел затосковать. Виски, возможно, был не самого лучшего качества, но лучше, чем ничего.

— Удивительно, как тебя еще не сожгли за твои странности, — ворча под нос себе, Мордред возвращается в зал, в котором проводит почти все время. — Сделай все как я сказал, а потом распали хорошенько камин. И будь аккуратен с руками: ты не должен подпалить на них волосы.

Возможно, он самую малость зол на Кэла. Вероятно, в этом виноват он сам. Совершенно точно — Калибурну придется терпеть недовольство Мордреда. Впрочем, голем все равно ничего не поймет. Он не одушевлён.

Возможно, вместо карт города Ханне стоило купить словарь английского языка; с мертвыми хотя бы нет никаких проблем с коммуникацией: исключаются все барьеры — в том числе языковые.
Ему же что-то еще нужно.

Познания в ботанике, всплывающие в голове, позволяют допустить мысль, будто еще не все потеряно: растения не люди, которые умирают от свернутой шеи, если предпринять нужные меры; переломанный фикус не вернется в прежнюю форму, но что-то в голове встраивается беспрепятственно полузабытым знанием.
Мод абсолютно точно может сказать, что не зачитывался учебниками биологии; безликие факты могут выдергиваться из ниоткуда, занимая свое место в голове, и для жнецов в этом нет ничего особенного.

В любой  вечер, кроме этого: потому что желание еще что-то попытаться сделать только подтверждает слова Ханне, что его, оказывается, ебет.
И что какая-то крошечная часть прошлого способна, пусть даже самым безобидным образом, проскочить обратно, уцепившись за подходящую эмоцию.
И что от него продолжают что-то ждать.

— У меня нет никакой жизни, — огрызается, поднимаясь на ноги; стряхивает со штанов и футболки землю и один из прилипших листков, чтобы не без удивления взглянуть на алые разводы на ладони — ощущение стянутости черной ткани возникает только сейчас.
Восхитительно просто.

— И я не понимаю, почему тебя это так волнует, — ну выполняет функцию автомата с кока-колой, дальше что?
Вокруг миллиарды живых душ, но прицепиться Ханне решил именно к нему.
Привычка искать компанию среди мертвых, видимо.

— Что мне нравится, что мне не нравится, что мне вдруг теоретически опять может когда-то стать важным, — удивительно наблюдать на чужом лице одновременно признаки негодования и вид побитой собаки.
Будто это на его территорию кто-то пришел и устроил полный бардак.

Кстати, о нем.

— Ты мне пол испачкал.

И что-то Моду подсказывает, что с этим разбираться ему тоже придется самостоятельно.

— И кому вообще нравится, когда его калечат?

Нет, правда, что за херня, и почему это примерили на него.

— Кстати, о праздниках, связанных с урожаем, — вспомнив обрывок донёсшейся до него чужой беседы, когда их разговор ненадолго затихает в поисках новой темы, говорит Ацухиро, но отвлекается, чтобы заглянуть в чужой стаканчик и, принюхавшись в почти благоговейном ужасе, с сомнением посмотреть на собеседников. — Вы и правда собираетесь это пить?

— Тут вопрос в другом: ты и правда не собираешься пить?

Ацухиро усмехается, качает головой и отбрасывает за спину волосы.

— Ну уж нет — не вашу огненную воду точно. А ещё я за рулём. И к тому же у меня есть то, что пьянит меня куда больше…

— …магия, — одновременно с ним говорит миловидная ведьмочка, и Ацухиро смеётся, глядя ей в глаза.

— Вот именно. Зачем пить, если ничто не заставит меня почувствовать себя лучше?

— Ты маньяк, Хиро. Так что там с праздниками, связанными с урожаем?

— Ах да! — он щёлкает пальцами, насколько позволяют тонкие кожаные перчатки, и благодарно кивает. — Так вот. Сегодня на моей исторической родине празднуют ниинамэсай — в сущности, тоже праздник урожая: спасибо богам за то, что и в этом году мы все — ну или хотя бы большинство из нас — не умерли с голоду и так далее. Не знаю, правда, как его празднуют сейчас, никогда не интересовался, но когда мой пра-пра-прадед уезжал оттуда, — мысленно Ацухиро сопровождает эту реплику сухим кашляющим смешком, вспомнив свой весьма некомфортный переезд — ах если бы переезжать пришлось не ему, а кому-нибудь другому, — император каждый год делал подношения в храме из свежего урожая риса… или что-то в этом роде, — он небрежно поводит плечами, а затем поднимает руку, чтобы посмотреть на часы. — Хотя, пожалуй, там давно уже всё отметили, и вообще у них вовсю День благодарения… был бы, если бы они его отмечали.

— Почему у вас что ни праздник, так там обязательно будет рис?

— Не трогай мои праздники, и я не спрошу, почему вы отмечаете то, как вырезали население целого континента, — салютнув содовой, отвечает Ацухиро.

Это, впрочем, скользкий разговор, и он уже прикидывает, как самому выворачиваться, если попадётся кто-нибудь подкованный в истории и решит припомнить все ссылки Гугла по ключевым словам «японцы» и «резня», которые видел когда-то (а впрочем, ему хотя бы хватает совести не праздновать столь сомнительные достижения собственной родины), как их прерывают. То есть прерывают не конкретно их, но его обжигает знакомым магическим холодком, как от ядрёной мятной жвачки, и мгновением позже, когда Ацухиро перестаёт вслушиваться в разговор, поднимается с подлокотника дивана и шарит взглядом по комнате, это ощущение нагоняет крик из коридора. Так кричат только от боли. Ацухиро сплетает щит из бледного тлена, но не спешит активировать его, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь, и быстрым шагом идёт в коридор, расталкивая всех, кто лезет под ноги. Даже за эти несколько секунд магия вспыхивает ещё несколько раз, и за этими вспышками следуют новые крики.

Да быть такого не может. Смерть оставляет слишком явный магический отпечаток, чтобы он мог не заметить кого-то с такой склонностью и пройти мимо. Ацухиро проходит мимо пострадавших, в основном прижимающих к себе повреждённые руки, и отстранённо думает: кажется, у Швецова с коллегами будет немало работы сегодня. Но пока ничего критичного. Кто-то вообще регенерирует сам.

Отчётливый магический след мог бы привести его к источнику, даже будь коридор в три раза длиннее, и лопни в нём разом все лампочки. Он отшвыривает в сторону битое стекло, останавливается в нескольких шагах от съежившейся в углу девичьей фигурки и давит в себе секундное раздражение, как бывает всякий раз, когда кто-то бездарно разбазаривает магию — секундное, потому что ему требуется эта секунда, чтобы узнать знакомое лицо и сложить два и два.

Хлоя не обладает и крупицей магии. Однако, если верить тому, что он слышал, Хлоя очевидно пребывает в некотором сплине и ведёт весьма разгульную жизнь. И Хлоя не брезгует веществами. И, признаться, это даже более паршиво, чем если бы он столкнулся с вспыхнувшим на эмоциях самородком.

Эти мысли проносятся за секунду, пока он выворачивает наизнанку и перестраивает структуру готового щитового плетения и набрасывает его на виновницу шума и паники, чтобы не дать ей попортить ещё что-нибудь — или кого-нибудь. В худшем случае её слегка обожжёт или попортит одежду, но она ему ещё спасибо скажет. Ничего, родители намажут кремом от синяков — или чем там теперь мажутся?

— Прекратите истерику! — вроде бы не чуждая магии публика, а сколько шума! Ацухиро разворачивается одним движением. — Бывает. Помогите пострадавшим и меньше балуйтесь, — он склоняется в плавном и изящном на западный манер поклоне. — Смерть всего лишь передаёт свой привет, потому что вы, кажется, имели смелость забыть о ней, — он улыбается — и пострадавшим, и просто паникующим, и затем Хлое, когда снова оборачивается к ней и, зачерпнув энергии, наклоняется — теперь, даже если она ухватится за него, её дарёную хаотичную магию оттолкнёт, как один магнит отталкивает другой. — А ты — идём, — он говорит совсем негромко, хватает её за руку повыше локтя, рывком поднимает на ноги, обхватывает за талию на случай, если она попытается волочить ноги и снова устроиться в каком-нибудь уголке, и тянет за собой. Он говорит с ней тихо, почти интимно, когда заставляет её посмотреть ему в глаза и касается щеки затянутыми в перчатку пальцами: — Проветрим эту хорошенькую голову и послушаем, что ещё Она тебе нашептала.

Можно было бы увести её на второй этаж, в какую-нибудь спальню, пока ещё слишком рано, и эти спальни не заняты трахающимися парочками, но Ацухиро в хорошем расположении духа и милосердно избавляет девочку от необходимости смотреть в глаза тем, кого она попыталась покалечить. Да и свежий воздух ей не повредит.

И вообще, надо быть нежнее с бедняжкой, имевшей когда-то неосторожность влюбиться в него.

[indent] [indent]— И это, само собой, обязательно?. — Кассандра откидывается на спинку офисного кресла, закидывая ногу на ногу. Рука лениво скользит к портсигару. Щелчок зажигалкой и просторное помещение углового офиса Каспиана наполняется едва уловимым запахом табака. К счастью, брата здесь нет, а значит, никто не сможет напомнить о том, что портить новую итальянскую мебель, доставленную менее недели назад — это плохая идея. Не упрекнет и тем, что соседние двери ведут в офис самой Кассандры, а значит, толклись на одном стуле нет совершенно никакой необходимости. Только если ей нравится. И это именно та причина, по которой Кэсс предпочитала находиться на новом “рабочем месте” пусть и не горела желанием выполнять хоть какие-то из возложенных на нее задач, кои не пересекались с алкоголем [к несчастью, таких было минимум]. Находиться дома одной еще менее весело чем приехать. Компанию, даже если придется столкнуться с армией ассистентов. Они всегда были вместе, где брат, там и она и в мире нет силы, способной их разделить. Впрочем, потребность  Каспиана пойти на встречу с советом директоров оказалась солидной преградой, даже для близнецов. Так что Кэсс мирно пряталась в офисе брата, пока Дебора не достала ее и здесь.

[indent]— Естественно! Это мероприятие в честь успехов компании! —  Дебора выглядит замотиивированной, едва не ударив себя в грудь. Кассандра — жалеет что согласилась на эту авантюру. Даже дважды: сначала, лениво кивнув на идею выбрать в качестве нового “я” столь приметную личность, а после еще раз, не отбив попытки навязать ей сразу нескольких ассистентов. В существовании в качестве богатой наследницы есть свои плюсы, вот только несколько вечно гоняющихся за ней подпевал с ежедневниками, в этот перечень не входят. Она бы с удовольствием занялась научной работой где-то в подвалах “Медикавер”, вот только Кассандра фон Тешн была известна не своими вкладами в науку, зато ее улыбающееся лицо вполне могло украшать обложки журналов и колонки светской хроники. В особенности, если она попадала в скандалы [к несчастью для компании, за последние пару месяцев это случалось чаще чем предполагалось].

[indent]И как это могло произойти.

[indent]— А где Малкольм?. — она поджимает губы, затушив окурок о стеклянную поверхность стола. Касс непременно будет зол, впрочем, исходя из привычек Деборы, велика вероятность что мусор исчезнет с его рабочего места до того, как брат вернется с совещания. Поймав неодобрительный взгляд помощницы, она расплывается в невинной улыбке аля “это что, я сделала?” И тут же тянется за очередной сигаретой.

[indent]— Пытается замять те слухи о романе с... сами знаете кем, —  девушка цокает языком, уставишься на Кассандру со смесью негодования и отчаяния. — Ваши фото буквально везде!.— По мнению общественности, богатая наследница не успела вернуться из Европы, как закрутила роман с некой восходящей звездой и надеждой Голливуда, из-за чего тот бросил свою половинку. Фанаты фендома негодовали, Кассандра, в общем-то тоже. Не то чтобы это было не правдой [в целом, мальчишка ей нужен был исключительно по делу, но то что раздула пресса едва ли ее хоть сколько-то волновало], но столь пристальное внимание к жизни незнакомого человека, вызывало если не подозрение, то отторжение. Дебора как раз зачитывала свежие комментарии, где кто-то плакал, не представлял как жить дальше и верить в любовь, далее неизвестные ей люди из интернета лишь набирали градус, сражались с приверженцами новообразованной пары [это вряд ли] и продолжали совершенно бесполезную войну. Будто кому-то из участников скандала было дело до незнакомцев в сети. Какой смысл лить слезы по тому, что тебе не принадлежало и едва ли хоть когда-то станет частью жизнью больше чем фото на экране телефона. Эти люди принадлежали к миру знаменитостей так же, как ступени ведущие в здание суда к судебной системе, однако упорно продолжали подчеркивать собственную важность.

[indent]Новая реальность выглядела слишком странно. Кассандра долго была в тени и все еще не приняла измененные порядки. В научно-техническом прогрессе есть свои плюсы, но то что творилось в социальных сетях не входило в их число.

[indent]— Они скоро успокоятся, не думаю что есть смысл тратить на это время. — Кассандра лениво выпускает облачко дыма, пропустив мимо ушей половину критики в свой адрес.

[indent]— Еще как есть! Это же ваша репутация!, —  Дебора начинает закипать, в очередной раз перечисляя причины необходимости придерживаться образа, следовать маркетинговому плану, расширять свое влияние в деловых кругах и выстраивать личный бренд. Они вернулись в начале апреля и даже за столь короткий период, эта речь звучала второй десяток раз. На данный момент, близнецы фон Тешн не успели укоренить свои образы, мелькая в новостях с переменным успехом, однако, в то время как Каспиан подавал надежды приемника семейного бизнеса, Кассандра — была постоянной гостьей светской хроники [при чем не в лучшем из возможных амплуа].

[indent]— Ладно. Я пойду. — Кассандра переводит тему, перебивая помощницу до того, как она перейдет к разбору последних слухов и необходимости найти себе достойную пару для построение бренда на новом уровне. Помощница расплывается в улыбке, начиная с восторгом перечислять все, что необходимо сделать до вечера, включая встречу со стилистами.

[indent]Кассандра машинально кивает головой, мысленно выстраивая тезисы, которые она будет бесконечно долго пересказывать брату, непременно скатываясь в нытье “зачем нам это надо?”. А пока, ее задача проста — следовать расписанию, стараться как можно меньше закатывать глаза и по возможности соглашаться на первый же хоть сколько-то приемлемый вариант, дабы сбежать с “еще одной важной встречи” быстрее, чем Дебора заметит подвох.

[indent]К счастью, стилистка оказывается толковой, быстро подбирая подходящее под мероприятие платье с открытой спиной и разрезом на ноге. Визажист расторопно делает свое дело параллельно с укладкой волос и никто не задает лишних вопросов. Кассандре не свойственна благодарность, но сейчас она будто голова ее почувствовать [по отношению к вселенной, конечно же].

[indent]Пройдя вместе с Каспианом все этапы “молодых и успешных”, она залпом выпивает три бокала вина и выскальзывает из банкетного зала отеля сразу после официальной части, в надежде если не сбежать [цель весьма амбициозная], то укрыться где-то во внутреннем дворике отеля.

[indent]Тишину нарушает тихий щелчок колесика зажигалки.
[indent]Кассандра медленно выдыхает дым, чувствуя как он расползается по легким.

[indent]Наконец-то.

Попытка Беатрикс отвлечь его так и не вызвала ничего, кроме быстро дёрнувшегося уголка губы — даже выражение лица не изменилось, слишком Тео сосредоточен на том, что только что произошло, слишком старается не давать воли эмоциям и тем более не позволить им отразиться на лице. Выходит постольку-поскольку.

Что и правда заставляет его быстро и едва заметно улыбнуться, так это то, как явно Беатрикс осторожничает с вином: если не присматриваться, то сделала глоток и сделала, но он-то смотрел на неё и понял, что она едва смочила губы. Но даже если он слегка насмешничает над ней и над тем, что девочка не иначе как пару десятилетий не позволяет себе толком пить (с тех самых пор, как он сделал ей выволочку), он же и одобряет это решение — сегодня так точно. Беатрикс и так до сих пор не хватает умения чувствовать, когда нужно прикусить язык, и в принципе способности прикусывать язык, даже когда ей говорят это сделать, и исключить лишние риски сегодня будет более чем разумно.

Он слушает разговор, даже если не включается в него, не считая пары-тройки фраз и междометий, которые обычно показывают собеседнику заинтересованность, но в основном всё своё внимание Тео направляет на отменную еду. А ведь это не меню Пэласа: здесь никогда не делали ставку на итальянскую кухню. Может, Ланца притащил какого-нибудь своего знакомого? Но если у человека такие умения, то почему у него нет собственного ресторана, где и собралась бы вся бандитская братия?

А с другой стороны, не плевать ли ему? Главное не слишком забивать желудок: ещё неизвестно, как придётся отсюда выбираться… Хотя нет, брось, Тео, что за параноидальный бред! Не будь хуже твоей ученицы! Ну ладно она — ни опыта, ни возраста, чтобы понять, что в таких местах никого не убивают, а если кто-то и умирает, то явно не по воле хозяина вечера, потому что от таких смертей только скандалы, неприятности с полицией, косые взгляды гостей и большой, просто очень большой ущерб репутации. Такие места — не для убийств. И ты это знаешь, так что нечего себя накручивать. Не говоря уже о том, что у Джимми Ланца точно нет ни малейшего желания кончать парнишку, на которого он ставит: на кой хрен рубить сук, на котором сидишь?..

— Что? — он отвлекается от еды, но даже не успевает в полной мере осмыслить вопрос Беатрикс, а она уже тянет его танцевать. Проклятый Пэлас! — Ну Трикси! — капризно возмущается он уже на пути к танцполу.

Вообще-то он планировал переварить еду, а затем включиться в ненавязчивый диалог, а затем подождать, когда Ланца вспомнит о них, но у его ученицы как всегда собственные планы. Тео смотрит на неё укоризненно, но послушно ведёт в танце.

— Тебе бы платье для этого, — лениво замечает он, но на самом деле не всерьёз: не человеку, который танцевал в женском платье, переживать из-за того, что его партнёрша по танцам носит брюки. Она возмущается, и он покатывается со смеху, даже не пытаясь скрыть этого. — Значит, тебе придётся себя сдерживать: ты, чёрт побери, среди итальянцев! Из католиков, наверное, только они и ирландцы так религиозны, что святее папы римского. Они хотя бы знают, кто они такие и откуда родом, — он фыркает, глядя на Беатрикс с явным намёком: а ты-то кто, девочка?

Это, в сущности, и не оскорбление, да и чего они все ждали от какого-то япошки, неизвестно как затесавшегося на этой прелестной итальянской вечеринке? Так что Тео даже не пытается скрывать своё фырканье, да и итальянцы с чувством юмора наверняка оценят его выпад, если услышат. Они, впрочем, даже войти во вкус танца не успевают. Тео подставляет ученице локоть, и они следуют за провожатым. И стоило вообще подниматься из-за стола?

— Помни, что я тебе говорил, — тихо бросает он.

Ланца ждёт их в отдельной комнате, больше всего похожей на эти ресторанные закутки для гостей, которые слишком высокого о себе мнения, чтобы трапезничать в общем зале — только еды здесь сейчас нет. Джимми покинул гостей только ради пары-тройки приватных разговоров, а не чтобы отгородиться от всех и есть в тишине: этого ему могли бы и не простить. Тео не садится за стол — останавливается у закрывшейся двери.

— Мистер Ланца.

— Ну что вы стоите, молодой человек — и мисс Лоуренс заставляете стоять! Присаживайтесь.

Ланца сейчас ещё больше похож на добродушного дядюшку во главе большой семьи, который разбирает все семейные конфликты и неизменно находит справедливое решение. Опасный человек — для человека так тем более. Возможно, он уступает нью-йоркским акулам, привычным крутить реальные дела в реальных уличных войнах, но он всё равно не дурак. Тео выпускает руку Беатрикс и садится.

— Могу я узнать, почему на самом деле не приехал мистер Сакурай? — Ланца спрашивает вполне добродушно, но глаза остаются прежними: спокойными и оценивающими.

— Можете, — Тео поводит плечами. — Думаю, вы догадываетесь и сами. До войны Японский квартал и Чайнатаун находились по соседству. Моему отцу пришлось столкнуться с погромами от рук простых американцев и в дальнейшем — с обвинениями от целого государства в том, что все японцы по определению предатели Америки и шпионы Японии. Вы знаете, что было дальше. Старого Японского квартала больше нет: когда он опустел, и всех японцев вывезли в концлагеря, их место заняли чёрные. Он тоже потерял тогда свой дом.

Хотя, к счастью, Тео никуда не вывозили — к счастью для всех, кто попытался бы. По лицу Ланцы видно, что он хочет прервать рассказ: очевидно, он и сам прекрасно помнит сороковые годы, и, возможно, он и его родственники тоже пострадали в это время, и его не нужно учить истории Сан-Франциско. Но Джимми Ланца достаточно умён, чтобы не перебивать. И Тео заканчивает:

— Старый Японский квартал исчез, но старые связи его пережили. Хироки Сакурай уже много лет поддерживает дружеские отношения с Чайнатауном. Кто-то говорит, это потому что узкоглазые держатся друг друга, — Тео криво ухмыляется, — но я бы сказал, что это потому что одни узкоглазые меньше шарахаются от других узкоглазых — естественно, что сотрудничать в первую очередь начинаешь с теми, кто не смотрит на тебя, как на грязь под ногами.

Вы ведь понимаете, о чём я, господин Ланца? Вы ведь не дурак. Китайцы предложили дружбу первыми. Китайцам было плевать на разрез глаз: их он вполне устраивал. Китайцы обращались к некроманту с уважением, которого он заслуживает — нет ничего удивительного, что он не спешит отказываться от старой дружбы.

— Ва Чин сейчас на подъёме, как и некоторые другие парни из Чайнатауна — но вы это, думаю, знаете и без меня.

— Так мистер Сакурай отказался, потому что уже сотрудничает с Ва Чин?

— Мистеру Сакураю всё равно, с кем сотрудничать: его не волнует политика улиц. Он не отказывался — иначе не прислал бы меня и мисс Лоуренс. Он не принадлежит ни к китайцам, ни к итальянцам, и конфликты мафии и китайских банд его не касаются. Но он понимает, что у вас или Ва Чин на этот счёт может быть другое мнение, и не хочет осложнять отношения между нами всеми. Его появление на таком вечере едва ли осталось бы незамеченным, и Ва Чин могли бы неправильно его понять. Но он согласен на сотрудничество. Если вас это не затруднит, вы могли бы обратиться к нему с личным заказом, без лишних свидетелей — и это всем нам упростило бы жизнь.

— Мне очень жаль слышать, что моё обращение вызвало такую реакцию, — негромко говорит Ланца. — Я надеялся предложить мистеру Сакураю свою дружбу, а в ответ…

— О, вы не поняли. Мистер Сакурай согласен на дружбу. Он полагает себя в праве водить дружбу со всеми, кто ему приятен — но дружеские отношения с человеком не лишают его права самостоятельно выбирать себе других друзей, как думаете?

Ланца молчит несколько секунд, пожёвывая губу. Что за страсть к эксклюзивности у некоторых людей? Что изменится для него от сотрудничества Хироки Сакурая с китайцами или кем-нибудь ещё? Не войны мёртвых же они начнут: для этого у них ни сил, ни умений.

— Но… — осторожно добавляет Тео. — Мне бы хотелось кое-что добавить от себя. О деле. Может, расскажете, что вам требуется? Вы не специалист в таких вопросах, и как знать, может, вам и не потребуется кто-то калибра Хироки Сакурая — достаточно будет и одного из его учеников.

Она — схваченная, связанная, отданная в чужие и жестокие руки, но всё ещё непокорная и несгибаемая. Он негромко выдыхает, когда в их поцелуй страсти врывается строптивый укус: его жертва по-прежнему готова бороться, даже несмотря на то, что руки связаны у неё за спиной, а ноги стянуты вместе. Когда поцелуй заканчивается, он прикасается пальцами к губе, и отрывает от Хлои взгляд только на секунду, чтобы посмотреть, нет ли крови. Он не любит, когда его кусают, но сейчас он смотрит на Хлою с усмешкой. Крови нет, а её строптивость ему даже нравится. Она смотрит на него с вызовом, и это вызывает приятное волнение. Он касается её губ указательным пальцам — не слишком долго и очень осторожно на случай, если она попытается укусить, останавливает палец на подбородке и улыбается:

— Это я тебе ещё припомню.

Он слегка выходит из образа, не произносит это ни строго, ни угрожающе, он улыбается ей игривой улыбкой мальчишки, чтобы дать понять: то, о чём он говорит — тоже не больше, чем игра. Он не причинит ей вреда. Он думает: прекрасно было бы подвесить её почти вниз головой и тогда отшлёпать, но едва ли она сможет долго провисеть вниз головой. Да и лупить её тогда стоило бы совсем не рукой. Тогда…

Он смотрит на неё, оценивает — недолго, всего пару секунд. Будь он в привычном ему амплуа, с привычной к связыванию моделью, он и действовал бы в куда более классической манере. Но он знает более мягкие узлы. Он поднимает с постели два мотка верёвки, для бёдер и для груди, и опускается перед Хлоей на колени. Распутывает верёвку на ногах, перебрасывает её через плечо, оборачивает вокруг талии, собирая первые складки на рубашке, продевает концы верёвки через петлю, почти деликатно задирает рубашку на Хлое, полностью обнажая бёдра и бельё, и оборачивает верёвку вокруг бедра — сделав петлю, верёвка поднимается вверх, делает оборот над ягодицами, и он делает такую же петлю на втором бедре и подводит верёвку к талии, откуда начал обвязку. Крепит верёвку чуть ниже петли и повторяет те же петли, чтобы они держали надёжнее: второй оборот, затем — третий, каждый раз переплетая верёвки на бёдрах и ниже талии в изящные ромбы. На середине третьего оборота обходит он её, чтобы зафиксировать и скрепить две части верёвки сзади, возвращается обратно и заканчивает фиксировать бёдра. Остаток верёвки оборачивается вокруг ромба у талии — он закрепляет верёвку там и прячет концы. Это не шоу, и зрителей нет, а ему не нужно быть в образе, и он позволяет себе всего на пару секунд прижаться губами к этому узлу в самом низу живота. Хлоя хочет этого, хочет его прикосновений — в этом он уже не сомневается. Вторая верёвка крепится на верёвке на талии, и он ведёт её выше — пропускает под верёвками на груди, ведёт за спину, обвязывает вокруг узлов и возвращает верёвку обратно: с другой стороны шеи, обернув в узелки над грудью и под ней, и дальше — к узлу на талии. Хироки поправляет обвязку, проверяет, как она держится и не перетягивает ли бёдра, поддёргивает тут и там рубашку, чтобы складки были эстетичнее. Он сдвигает получившийся «ромб» из верёвок на бедре вбок с обеих сторон — третья верёвка завязывается на «ромбе» справа, и Хироки нежно поглаживает Хлою по бедру, прежде чем заставить её поднять ногу.

— Всё хорошо. Я тебя держу, — тихо говорит он и перекидывает верёвку через балку.

Сейчас он уже не дёргает верёвку так сильно и тянет почти плавно — бёдра Хлои поднимаются выше, и он останавливается, когда натягиваются обе верёвки: и закреплённая на спине, и на бёдрах. Следующая верёвка затягивается немного выше колена, и он перекидывает и эту верёвку через балку, чтобы поднять ногу как следует, и время от времени бросает взгляд на лицо Хлои, проверяя, как она. Новая верёвка уходит на то, чтобы зафиксировать согнутую в колене ногу узлом футомомо: два оборота и узел на лодыжке, не перетягивая её, несколько аккуратных спиралей до колена — выходит четыре аккуратных оборота. Обычно он делает всего два, редко три, и они выглядят грубее и небрежнее, но сейчас с его внешностью можно прибегнуть к большему изяществу — Хироки быстро завязывает узлы на каждом обороте (нарочно сделав их с внутренней стороны бедра, чтобы иметь возможность прикоснуться к Хлое там, где кожа нежнее всего) и оборачивает конец верёвки, пряча его. Пускай она чувствует каждое его прикосновение. Пускай теряется в собственных ощущениях: в грубости верёвки и в его ласковых касаниях и поглаживаниях, пускай задаётся вопросом, что же из этого ей нравится: его ласка или его грубость? И пускай она жаждет его грубости так же, как жаждет ласки, потому что они идут рука об руку. Осталась вторая нога, и в целом они закончили — он проводит пальцами по плечу Хлои, убирает волосы с её лица, наклоняется к ней, как будто хочет поцеловать, но так и не делает это: как знать, вдруг она укусит снова? К тому же она ещё не расплатилась за прошлый укус.

Ещё один футомомо на второй ноге — и больше Хлоя не касается пола. Она покачивается на верёвках, и Хироки медленно ложится на пол, чтобы её лицо было над его лицом, и он мог насладиться её беззащитным видом. Волосы падают ей на лицо — хочется протянуть руку и убрать их, и он действительно протягивает руку: он прикасается к ней кончиками пальцев и касается верёвок на груди.

Ты не можешь ничего сделать. Тебе не нужно ничего делать. Тебе не нужно думать о прошлом и о будущем, не нужно искать выход, не нужно бояться, переживать и рефлексировать, не нужно мучить себя вопросом, что делать дальше — у тебя есть тот, кто взял на себя всю ответственность. Сейчас ты можешь позволить себе просто быть. Ты свободна. Это — мой подарок тебе, это — то, как сильно я способен любить тебя. А что другие? Хоть кто-нибудь из них способен дать тебе то же, что отдаю я?

Поднявшись на локтях, Хироки не скрывает того, что он тянется к ней — но снова без поцелуев. Вместо этого, поднявшись с пола, он сжимает верёвки у самых узлов и поворачивает — когда он убирает руки и отступает на шаг, верёвки раскручиваются обратно, и связанная Хлоя делает в них оборот и покачивается снова. Он заходит ей за спину, собирает её волосы, запускает в них пальцы и осторожно сжимает.

— Кусаться плохо, милая моя, — он наклоняется, чтобы шепнуть ей это на ухо.

Его ладонь ложится на её бедро и соскальзывает к ягодицам. Поглаживает, как будто он хочет приласкать её за этот укус. Он не спешит. Указательным пальцем сдвигает трусики слева и справа, чтобы открыть больше кожи, не обнажая её совсем. Первый шлепок осторожный — чтобы они оба распробовали. Хлопок выходит негромким, тем более что на Хлое всё ещё бельё. Следующие шлепки тоже скорее игривы: он даёт Хлое привыкнуть. Он сжимает покрасневшую кожу пальцами, разогревает мышцы, снова похлопывает раз или два. Потом он шлёпает сильнее — шлепок превращается в звонкий хлопок, и за ним следуют ещё несколько хлопков, пока кожа не порозовеет. Он держит Хлою за волосы, заставляя её смотреть прямо перед собой, не даёт ей дёргаться и вертеться и продолжает шлёпать её — последние шлепки не просто звонкие, но и сильные, и он не спешит убирать руку после каждого громкого хлопка и всей ладонью впитывает жар покрасневшей кожи. Наконец, он останавливается. Выпускает её волосы. Опускается перед ней на колено. Снова заглядывает ей в глаза. Тогда-то он даёт волю своему желанию. Он ловит её губы своими и целует её с тем же отчаянием — может, даже с большим, потому что…

Чувствуешь это? Чувствуешь, как отпущенное нам время стремительно и неумолимо утекает от нас, потому что в моей власти связать тебя, но задержать его я не в силах? Я бы затянул его самыми жестокими узлами и оставил тебя здесь, со мной. Я целовал бы тебя. Я любил бы тебя. Я был бы рядом с тобой.

Этот поцелуй — долгий, глубокий, жадный и сладкий, и он падает в этот поцелуй с головой.

— Anata no tonari ni isasete kudasai, — шепчет он, и это всё, что он может разрешить себе, кроме их долгих взглядов глаза в глаза. Ей незачем знать, о чём он думает и в какую бездну смотрит, когда она находится в его недолговечной власти.

Он целует её снова, обхватывает её лицо ладонями, и по его телу проходит дрожь наслаждения: она здесь, с ним, и она в его руках.

[indent] Ён откидывается на спинку стула, заламывает руки за шею и ведет головой из стороны в сторону в мнимых попытках стереть усталость. Хрустит, пока чернильный блеск меркнет на краях стекляшки в сорок карат; навскидку. Джун крутит камень в руках без особой вовлеченности в процесс, оценивающе цокает и Ён вторит ей, прищелкивает языком, словно подтверждая сказанное. Расчет за определенный тип услуг берет свое начало в кошельке заказчика и заканчивает явно не в мягком бархате и малахитовых стенах. Ён подвигается ближе, упирается локтями в стол и бездумно скользит глазами по увлекательным теням от резьбы на шкатулке, самому изделию, кочует по всему незваному на письменном столе, пока не упирает взгляд в Эрин Морган.

[indent] «Бонус» — говорит Эрин. Задаток, ценой и ценностью превышающий оплату счета-фактуры на художественное воплощение всех ее затаенных желаний и изысков стандартного набора. «Приносит удачу» — льет дальше. Так сказали Эрин, уверили, что стоит только пожелать и вселенная услышит, и под дудку крысолова притянет фортуну, удачу и фатум в едином обличье; неволей, но главное — результат. «Брак, но стоящий» — разбирайтесь своими силами, ее дело — предложить, заинтересовать, бросив собакам кость; остальное — уже на усмотрение псов. Только согласие — обязательно. Любопытный поворот, о котором стоит подумать шире.
[indent] Ён упирается большим пальцем в губу, прикусывая его — привычка, бесполезная, но прошедшая с ним чуть больше, чем Джун. Выражает степень задумчивости, где-то между псевдо и закосом в превосходительной степени. Ён прищуривается, открывая шквальный огонь «вопросами на интуицию». Около правды, скользя по граням слов и фраз Эрин Морган, где спустя десять минут плотного разговора, бедняжка сдает с поличным друзей друзей, что поведали истинный промысел «Mortis»; подружек этих друзей, которые не столько навели Эрин на правильную мысль, сколько подсказали способ как достичь желаемого, предварительно затарившись безусловно нужной и раскрывающей все необходимые чакры ерундой из лавки в Чайна-Тауне; контакты этой самой лавки, откуда, к слову, «камушек» из малахитовой шкатулки; и еще с десяток полезных до пяток связей, которые никак не мэтчились с изначальным запросом. Однако, Ён не жалуется, просматривая собственноручно составленный контракт в разы внимательней, чем видевшая его впервые Эрин, красивым росчерком отдавшая себя «Mortis» вчистую. Впрочем, тридцать семь минут предварительных ласк и двадцать сверху можно было потратить на что-то более вразумительное. — Что ж, миссис Морган, — Ён едва ощутимо сжимает тонкую ладонь, поданную явно не для рукопожатия, и жестом указывает в сторону выхода, попирая приличиями и установленным обществом порядком. — Наш администратор свяжется с вами ближе к завершению всех сопутствующих процессии приготовлений. — Ён исправляет свой намеренный промах предупредительностью и провожает Эрин Морган до дверей. Его рука скользит меж лопаток женщины, упирается где-то в середину спины и надавливает чуть сильнее, побуждая сделать первый шаг за порог прежде, чем в она успеет открыть свой очаровательный рот повторно. — Ждите благих новостей.

[indent] — Что думаешь? — Ён тянет из кармана рубашки примятую пачку, достает себе сигарету, не спрашивая протягивает и Джун. Щелчком прикуривает, прожигая основу чуть больше положенного. — Нужно просмотреть связь по которой она вышла на нас. И сделать вывеску менее примечательной, — уголок губ приподнимается в легкой ухмылке. Ён тянет носом воздух — запах уже ощущался — и глубоко затягивается, наслаждаясь вкусом и горечью табака. — А шкатулка занятная. Схожу-ка я за кофе и загляну по дороге в ту лавку. — Ён делает очередной вдох-выдох, наполняя легкие дымом, и кивает своим словам покладисто, мол и то верно, что ж ходить вокруг да около, сбегает он. Нужное место — в паре кварталов от Гаслампа, что едва ли не центром города считается. А они — «Mortis» — явно не в центре.  — Тебе холодный американо со льдом? К слову, про администратора я не шутил, там парочка резюме у тебя на столе. Выбери на свой вкус, — буквально. Мало ли, вдруг не подойдет в будущем — что добру пропадать. — Не скучай. — Скучай-скучай, Джунни.

в квартале от лавки всякой всячины «Hyakki Yagy»
[indent] Тело ломит. Ломит, как после добротной драки. Сперва Ён слышит собственный вздох, потом ощущает жжение в стертых ладонях. — ...поторопись пока он не очухался. — Рядом вибрируют голоса, но сквозь звон в ушах прорывается один белый шум. Фон кривляет кого-то, Ён не понимает кого, даже не пытается уловить. Ён слегка в шоке, Ён отходит от шока, когда находит себя на земле рядом с черной «бэхой» с примятым капотом, таким же, как и пачка сигарет в его кармане. — Уже очухался? Так быстро? Валим скорее, — взгляд скользит по первой полосе и, не найдя ничего занятного, соскакивает; перемещается вниз, на правую руку, где серебряный обод жжет раскаленным прутом, пока сила жнецов сращивает ребра. Звук резво срывающихся в забег шин припадает на момент принятия Ёном горизонтального положения. Вот так, на раз выворачивая нутро другого, не может определить ощущения своего собственного тела: ломит, но ломит все целиком, без ощущения отдельно рук и ног, или даже головы. — Черт, — автоматом достает пачку, достает одну из двух уцелевших сигарет и кидает в рот. Щелкает пальцами, прикуривая, и терпеливо игнорирует голос разума. Ёну везет, стечение обстоятельств иль финт судьбы, но людей вокруг немного, один, два и обчелся. Хороший знак, однако, он все равно позвонит Джун, сразу, как только найдет мобильный. — Пресвятая Изанами, чертов июнь, — усмешка съедается дымом, Ён давится и откашливается в два «кха». Подбирает телефон с треснутым экраном у обочины и проверяет на фарт; рабочим оказывается. Ён хмыкает и раздумывает насколько фартовым окажется он.
[indent] Пятый по счету гудок разбивает безукоризненное «ну?». «Чего надо? ты же только что ушел» — с марского на человеческий. — Представляешь, меня сбил автомобиль, — расстроенный вздох «почему же не насмерть» молчит между строк. Слишком много кавычек на такой короткий абзац, скажи же? Ён тоже так считает, пока на паузе растягивает затяжку на две. — Ага, ха-ха. К первому нужно про связь добавляется нужно номер два — просмотреть камеры на стыке Айленд авеню и Маркет стрит. Помимо уличных, записи могут быть у кофейни «Au revoir», прачечной без вывески и магазина видеоигр «Non-stop». Я счастливчик, — зажав сотовый плечом, Ён меняет докуренную сижку на новую и не глядя бросает пустую пачку в мусорный бак. Зато при смене рук отмечает потерю. Помимо его уязвленной гордости. — И номер черной «бмв» сможешь выторговать с мегапикселов? Кажется, я забыл свой перстень-печатку в кармане у одного из ребяток. Секунду, — Ён останавливается возле фургончика с кофе, отдающими вайбами восьмидесятых: «пацифик» на капоте, широкие линии и цветы вдоль кузова в мнимых попытках скрыть ржавчину выглядят сомнительно, но, — один латте макиато и американо со льдом. — Ён отходит на пару шагов, приваливается спиной к рисованной маргаритке, чтобы продолжить звонок. — Думаю, стоило взять шкатулку с собой. Привезешь? Я и твой кофе будем ждать в лавке. Шествие сотни дем... — мобильный не хочет слушать ответ Джун и сбегает, уходит по-английски, не прощаясь. Ён устало трет переносицу, делая последнюю затяжку прежде, чем везение закончится окончательно. — Ваш заказ готов.
[indent] Лавандовый раф и колд-брю с содовой совсем не походят на то, что он заказывал.

[indent] Бонус выглядит подозрительным.

[indent] Не сам алмаз, но принцип его получения. Большой, явно дорогой [хоть точную его ценность еще только предстоит выяснить в антикварной лавке] и отчего-то совершенно не нужный своей владелице. Той самой, что едва ли пару минут назад жаловалась на свое положение и недвусмысленно намекала на необходимости упокоить на удивление бодрого и пышущего здоровьем супруга. Эрин Морган могла его продать и выручить приличную сумму денег, с лихвой покрывшую бы полугодовой отдых где-то на райских островах с одним [или даже парочкой] неутомимых любовников. В общем-то, она могла купить этот остров и заявиться в Агенство эксклюзивных ритуальных услуг «Мортис» с деловым предложением бартера. Скорость, в общем на бонусы сверх-уговоренной оплаты. «Если вы приедете на этот остров, я дам вам поплавать бесплатно. Рыбок половить и так далее»  или что-то вроде этого. Никто не удивился бы. С алмазом или без, Эрин могла делать все, что взбредет ей в голову. Просто подумать, захотеть и отвалить солидную сумму исполнителю. Вообще-то, если вдаваться в детали, муж мешал ей разве что фактом своего существования, мирно находясь рядом и осыпая привередливую супругу всеми благами. Эрин могла бы и потерпеть, но она привыкла получать все. Ее раздражал не столько Мистер Морган, сколько сам факт отсутствия желаемого результата. И она отказывалась смириться. Во всем остальном, хорошим утешением были безлимитные «виза» и «мастер кард». Она могла обновить гардероб, без зазрения сменив свои винтажные и мега эксклюзивные «Диор» и «Прада» на такие же, но новые [любопытная манипуляция, учитывая истинный смысл винтажных вещей, однако, как говорится «у богатых свои причуды»]. Купить новый автомобиль или положить деньги в банк на Каймановых островах до востребования в связи с чрезвычайной ситуации. В конечном счете, кто знает сколько еще проживет Мистер Морган, если Агенство эксклюзивных ритуальных услуг «Мортис» откажется брать за сверхурочную и, к тому же, не слишком интересную работенку.
[indent] Насколько же отчаялась Эрин Морган, что решила отдать дорогой алмаз в качестве бонуса за гарантию исполнения рутинной работенки?

[indent] Эрин Морган едва ли может позволить себе другие методы.
[indent] Не то чтобы она не пыталась, без зазрения совести рассказывая о каждом из неудачных «раундов». Сама она использовала другое слово, однако ее упорство и желание финализировать брак, увенчав его громкими похоронами, сделало свое дело. Теперь, в рамках разговоров, не покидающих стены Агенства, Эрин именовалась никак иначе чем «боец». Соответственно, сами ее истории стали частью одного боя, как будто разделяя его на раунды. Так было проще, а еще, намного забавнее. Эрин пыталась, насколько это было возможно и так или иначе терпела поражение, не смотря на все старания и тщательную подготовку.
[indent] Так, в первый свой раунд Мистер Морган умудрился избежать автомобильной аварии, чудом справившись с управлением эксклюзивного мерседеса с заранее испорченными тормозными колодками. Сложно даже представить как. Но факт остается фактом. Что самое забавное, мужчина даже не заметил что что-то не так. Эрин же, сочла это досадным стечением обстоятельств, списав все на прихрамывающий навыки работы со сложными механизмами. Не стоит пускать собственную судьбу на самотек и верить статьям из интернета и уж тем более отдавать дело на откуп незнакомцев с сомнительных форумов. В следующий раз супруга Мистера Моргана была готова и доверила судьбы дражайшей половины в руки профессионала. Впрочем, и этот раунд не увенчался успехом. Проверенный исполнитель провалился, буквально «пролетев» мимо намеченной цели в окно третьего этажа офисного здания в центре бизнес-района Чикаго. Как итог: Мистер Морган в неведении, несостоявшийся убийца —в гипсе по самые мочки уха, а Эрин, как само собой разумеющееся, в слезах. Были и другие попытки. Третья, четвертая и пятая — провалились посколько Мистер Морган передумал ехать в командировку. Шестая и седьмая — были сорваны внезапными изменениями стабильного на протяжении десятка лет расписания. Восьмая и девятая — оказались настолько постыдными, что Эрин даже не хотела их вспоминать. Десятая. Одиннадцатая. «Мортис» оказался двенадцатым.
[indent] — Странная она, — Джун провожает новоиспеченную клиентку взглядом, без особого интереса рассматривая подписанные размашистым почерком листы. — Оставь холодный американо себе, я буду капучино.

.     .     .     .     .

[indent] — Представляешь, меня сбил автомобиль
[indent] — Не то чтобы я сомневалась в твоих способностях, —  Джун пересекает холл нового здания «Мортис» проходя мимо пустого стола, за которым должен восседать администратор. Сам факт покупки огромного здания в дорогом районе Чикаго, был более чем очевидной подсказкой. «Мортис» будет расширяться и пусть сейчас этот хол пустует, а кресло к столу потерялось где-то на складах службы доставки, рано или поздно придется уступить и согласиться нанять администратора. Она просто не хочет мириться со стопками бумаг, коими уже который день завален ее стол. Оба стола, тот что в кабинете не остался в стороне, пусть даже Джун проводит не более часа в стенах «показательного» офиса. Кто-то должен разбирать горы хлама и писать отказы. Сейчас, ее единственная задача запустить в одного конкретного гончего статуэткой Инков, ранее украденной из музея где-то в Мексиканской глуши. Джун уже создала бота, но даже это не избавляло от мейлов, факсов и писем. В конечном счете, администратор был не худшей из возможных идей и все же, все папки с резюме потенциальных сотрудников улетели в шредер как только за Ёном закрылась дверь.

[indent] — И чем ты был так занят, что не заметил машину? Балда.

.     .     .     .     .

[indent] Джун пересекает многолюдную улицу, чудом разминувшись с двумя идиотами в строительных костюмах, устроившими игру на выживание со случайными прохожими, которые по «счастливой» случайности оказались на «нужной» стороне улицы. Громко ругаясь, один из них закрепляет сомнительную конструкцию, удерживающую металлическую балку, в то время как напарник суетливо напоминает о «внезапно» наступившем времени ланча. Пара шагов, шкатулка с алмазом летит на тротуар в тот самый миг, как один из прохожих торопливо лавирует между строительными конструкциями, суетливо ускоряя шаг.
[indent] — Извините, не заметил!, — мужчина скидывает рюкзак службы доставки и быстро подбирает шкатулку и алмаз, отдавая их Джун. Занятый своими мыслями он едва ли заметил что держит в руках. Мара могла бы оторвать нахалу голову, однако, серые круги под глазами и мятая зеленая толстовка явно свидетельствовали о и без того убогой жизни. Ругнувшись, Джун закидывает камень обратно. Она никогда не любила выходить на улицу до захода солнца. Слишком много людей. Осколок черного солнца защищал от дневного света, но не от идиотов.
[indent] Пронзительный крик.
[indent] Джун отрывается от экрана телефона, подходя ближе к внезапно образовавшейся в нескольких метрах толпе зевак. Металлическая балка, плохо зафиксированная на сомнительного вида конструкции все же упала, придавив рыжего паренька насмерть. Зеленая толстовка медленно окрашивается в багряный. Рядом из рюкзака доставки вывалились чьи-то спагетти в соусе болоньезе.
[indent] Так себе упаковали.
[indent] — День сегодня… все — хуйня, давай сначала, — она останавливается возле фургончика с кофе, швыряя шкатулку на небольшой столик акурат между двумя стаканами с кофе. Достает сигарету. Джет пару секунд, прежде чем Ён провернет свой излюбленный фокус. Выпускает струйку дыма.
[indent] — Мало того, что собрала все возможные и не очень пробки, дважды чудом разминулась с идиотами, решившими ехать на красный посреди интенсивного трафика и чуть не сломала ногу, едва не провалившись в открытый люк, — облачко сизого дыма растворяется рядом с не особо довольным данной компанией баристой, — так еще и паренька, обогнавшего меня в квартале отсюда, придавило металлический балкой, — Джун не было его жаль. Она едва ли жалела хоть одну живую душу. Но любые промедления, особенно если они были связаны с полицией, грозили задержками и, как следствие, потерей времени и денег. За три с лишним сотни лет вкусы могут поменяться, однако в этом она была стабильна, ровно как и всегда. Никто не хочет терять деньги.
[indent] Джун качает головой. Едва ли, подобное было нормой для «Мортис».
[indent] — Я смотрю твой день не лучше, — она хватает стакан и делает глоток кофе, тут же выплюнув его обратно, — Это еще что за дичь?!
[indent] — Наш фирменный колд брю с тоником, — голос бариты звучит обиженно.